Кажется, что «Молчание» как будто специально раздражает зрителя, не давая ему сосредоточиться на самом главном, ради чего снят этот фильм, настолько личный и важный для Мартина Скорсезе, а заодно и для любого рефлексирующего человека.

Главный герой фильма «Молчание» - отец Родригес, которого искушают не столько внешние, сколько внутренние демоны


Едва ли не тридцать лет Мартин Скорсезе мечтал снять эту картину. И хотя все эти годы он был слишком занят, чтобы придумать, как сделать её безупречной, Скорсезе всё же накопил достаточно страсти, чтобы фильм держал зрителя в напряжении почти три часа. Это не про Японию и не про священство. Про другое.

Двое молодых миссионеров-иезуитов приезжают в Японию поддержать католическую паству: в XVII веке в стране участились гонения на исповедующих христианство, и десятки тысяч верующих казнями и пытками заставляли публично отрекаться от их религии и принимать навязываемый государством буддизм. Одна из главных задач миссионеров – найти их наставника, отца Феррейру, их наставника, который бесследно исчез и, возможно, погиб. Но самих героев тоже ищут: японский инквизитор Иноуэ уже объявил начало охоты.

Трейлер фильма «Молчание»

Фильм этот сразу нападает на зрителя, давит масштабом, 35-мм плёнкой, бэкграундом. Оторопевший зритель, который раньше считал, что до святителя Николая Японского в Стране восходящего солнца вообще не было христиан, оказывается подавлен роскошной ориентальной натурой (фильм снят в Тайване), огромным количеством японских актёров в кадре, причём актёров известных, практически звёзд. Плюс странное ощущение, вызванное кастингом: два джедая из «Звёздных войн» (один тёмный, другой светлый) и Человек-паук оказались в средневековой Японии. И хотя через какое-то время он всё-таки вспоминает, что перед ним блестящие артисты Лиам Нисон, Адам Драйвер и Эндрю Гарфилд, у которых есть роли поважнее, всё же шлейф фэнтезийных образов существует, и когда они помножены друг на друга, игнорировать его невозможно.

Мартин Скорсезе объясняет Энди Гарфилду его роль


Зритель начинает сопротивляться. Например, в фильме демонстративно звучат два языка, английский и японский, причём картина, тоже демонстративно, идёт с субтитрами, чтобы подчеркнуть аутентичность. Но главные герои-то португальцы, и по-английски они никак говорить не должны, так что ломаный английский у японских крестьян, которые общаются с миссионерами, вдруг приобретает совсем комичный оттенок, сильно вредящий драматическому настрою фильма. Двое молодых людей прибыли в Японию из цивилизованной Европы. Это период расцвета Португалии, ставшей великой колониальной державой. Где-то совсем рядом там Ренессанс, культура, новые открытия в разных областях знания. Однако двое юношей как будто не помнят того, что оставили позади. У них, наверное, не осталось дома ни семьи, ни друзей, ни интересов, никакого прошлого, которое могло бы вспоминаться даже помимо их воли, соотноситься с их новым опытом, вступать с ним конфликт. Им не о чём говорить друг с другом, они сначала только проповедуют и скрываются, а потом начинают путь страстотерпцев. Абстрактные, сиюминутные образы, как будто невесть откуда взявшиеся герои Кафки. Поэтому герой Гарфилда, отец Родригес, страдальчески кривит губы – а зритель ему не может сочувствовать, потому что протагонист не стал для него живым человеком. Чтобы углубить наше восприятие, отец Родригес пишет какие-то письма-отчёты, рассказывая в них о своих ощущениях, но мы быстро понимает, что это как неотправленные признания товарища Сухова – тоже абстракции, которыми режиссёр помогает передать суть происходящего, литературизируя его, тем более что фильм снят по мотивам одноимённой книги Сюсаку Эндо, а это всегда оставляет отпечаток на драматургии. Кстати, это не первая экранизация романа, есть ещё японская картина «Молчание», премьера которой прошла в 1972-м году на Каннском кинофестивале. Там, между прочим, не было закадровых монологов-писем, но фильм Скорсезе, конечно, снят на гораздо более высоком уровне.

Кадр из японского фильма «Молчание» 1971-го года


Можно продолжать перечислять всё то, чем смущает «Молчание», но лучше перейти к тому, ради чего фильм был снят. О том, что в богословии называется богоставленностью, то есть, ощущением, что Бог, от которого ты ждёшь помощи и поддержки, как будто оставил тебя наедине с твоим и чужим страданием. Хотя термин религиозный, но ощущение это понятно и атеистам. Они показывают на несправедливость и утверждают, что если бы Бог был, то не допустил бы, чтобы такой ужас вообще существовал. Более умеренные агностики уточняют, что если Бог всё же есть, значит, он либо не благ, либо не всеведущ, либо не всемогущ – словом, не отвечает тем атрибутам, которые приписывают Богу. Просто какая-то форма сознания. Деисты утверждают, что Бог создал мир, как механизм, и отошёл от дел, так что в страданиях он неповинен. Но в центре сюжета Скорсезе христиане, которые знают, что «мир лежит во зле» (1Ин. 5:19), но что у каждого человека «и волосы на голове все сочтены» (Матф. 10:30). Знают, что «Бог поругаем не бывает» (Гал. 6:7). И всё же есть у человека какой-то предел, когда «молчание» Бога кажется либо равнодушием, либо пустотой. Так, отец Родригес, конечно, исповедует фундаментальную для Запандой церкви идею «подражания Христу» и прямо проводит параллели между своим путём и евангельскими событиями, для чего, следует сказать, у него есть основания. У него даже свой Иуда имеется, и одна из самых мучительных мыслей для отца Родригеса – как не только простить этого предателя, зная, что он не исправится, но именно полюбить его и понять важность того, что он для чего-то послан ему Богом. Пиком напряжения для отца Родригеса становится момент, который он связывает с Гефсиманским молением, и Скорсезе вводит в сюжет искусителя, который издевается над отцом Родригесом, вменяя ему в грех гордыню: дескать, как смеешь ты себя сравнивать с Христом? А отец Родригес, даром что иезуит, вместо того, чтобы сослаться на святых Августина, Франциска или Фому Кемпийского, которого он не мог не читать, теряется и поддаётся унынию. Потому что одно дело – школа, иное дело – суровая правда жизни.

Актёры фильма «Молчание» комментируют замысел Мартина Скорсезе

На глазах отца Родригеса мученическую кончину принимают простодушные японские крестьяне, вера которых сильна своей простотой и чистотой и кажется гораздо твёрже, чем у него. Он им в исступлении шепчет: «Да отрекитесь вы!» - а они не отрекаются и идут на самые жуткие пытки. Но он верит канонически, а их вера – вчерашнее язычество, для них деревянный крестик – тот же амулет, а Символ веры они вряд ли не то что знают наизусть, но, может, и вообще не знают. Может, не за веру они умирают, а за химеру? Может, терзает отца Родригеса навязчивая мысль, не за что умирать? Может, Бог молчит потому, что некому это молчание нарушить, никого нет? Все жертвы напрасны, и это лишь упрямство, на фоне которого учение буддистов о личном обожении и освобождении без нужды в конкретном Боге выглядит куда более достойным, гармоничным, красивым? Никто, конечно, не бьёт мёртвую собаку, и зачем бы гармоничные буддисты жгли христиан заживо, если бы всё было так прекрасно на деле, но – всё же?

Скорсезе здесь не приводит знаменитый пример, но просвещённый зритель обязательно вспомнит евангельский эпизод, в котором Иоанн Креститель из тюрьмы отправляет своих учеников спросить проповедующего Христа: «Ты ли Тот, Который должен прийти, или ожидать нам другого?» (Мф. 11:3) Христианская экзегетическая традиция учит, что так Иоанн хотел тактично направить к Христу своих учеников, которые почитали своего учителя, а в Христа не верили и осуждали тех, кто за ним ходил. И Христос не менее тактично предложил им аргументы против их сомнений. Но знаменитый проповедник ХХ столетия о.Антоний Сурожский предлагает другое понимание смысла вопроса Иоанна, имеющее непосредственное отношение к идее Скорсезе:

«Ты ли Тот, Кого я провозвещал? Ты ли Тот, Кто пришел спасти мир? Ты ли мой Бог, ставший человеком? Если так, то я с радостью свою жизнь отдаю. Но вдруг я ошибся, вдруг Ты не Тот, — что же тогда я сделал? Молодость погубил, жизнь погубил; все мое благовестие было ложью...» И Христос ему дает ответ, который действительно достоин величия самого Иоанна. Он ему не отвечает: «Не бойся, Иоанн, ты не ошибся, Я именно Тот, Которого ты проповедовал». Христос, собственно, ему ничего не говорит… У величайшего пророка, человека несокрушимой веры, Христос не отнимает подвига веры. Он как бы требует от Иоанна до конца верности тому, что ему таинственно сказал Бог в глубинах его души. Христос ему не доказывает ничего, Он от него требует предельного доверия. Человек, больший всех когда-либо приходивших на землю, человек, который так отдался с ранних лет Богу, что стал только голосом Божиим, который ни одной неправды не сказал, который души переворачивал своим словом, который жизни новые творил из старых, перед лицом собственной смерти вдруг усомнился: не ошибся ли я? — и до конца остался верным».

Гуманистический пафос отца Антония передан у Скорсезе как нельзя точно. Ученики – учениками, но что делать учителю? Или, если сформулировать универсально, как жить мыслящему и сомневающемуся человеку, который «всё понимает», но который от этого не менее слаб, а в чём-то даже более. Который всегда может объяснить и извинить то, что он поступился принципами. И который до конца не может быть уверенным в их истинности, но всё равно почему-то им следует. Отец Родригес не может не знать об искушении святого Антония Великого, которому после самых страшных испытаний явился Христос и сказал, что он всё время был рядом, готовый поддержать Антония, если тому не хватит сил. История прекрасная, но что если никто не явится? А даже если явится, кто сказал, что это не галлюцинация, не бегство измученного сознания в бездну счастливого сумасшествия? Если Христос даже на кресте провозгласил, что Бог оставил его, то чего ждать простому молодому священнику, который не видел жизни?

Иссэй Огата, исполнитель роли инквизитора, несколько лет назад сыграл главную роль в фильме Александра Сокурова «Солнце»


Все эти вопросы Скорсезе заставляет героя и зрителя задавать себе всё интенсивнее и интенсивнее, играя в страшную игру вроде той, что описана у Фаулза в «Волхве». Игру, целью которой является осознание «жертвой» своей порочности и, если это возможно, исправление своей жизни – либо иной выбор, на который у человека всегда есть право. Отец Родригес, как и все остальные герои фильма, свой выбор выстрадал и сделал, хотя Скорсезе не выдержал и несколько сбил впечатление цитатой из своей же картины «Да будет свет!». А вот за зрителя никто ничего решать не будет. После трёх часов борьбы с экранными искушениями он выйдет, вероятно, изменившимся человеком. Но куда ему направиться после этого, придётся думать самостоятельно.

Сергей Сычёв