Редакция Фильм Про

5 часов назад

«Хочу, чтобы мои дети росли на русском кино»: Александр Архипов — о работе над «Чудо-Юдо»

«Чудо-Юдо» преодолело отметку в 550 млн рублей в прокате: фильм посмотрели более 1,3 млн зрителей. За созданием волшебного мира стоит большая сценарная работа, в которой нашлось место и личному опыту автора, и экспериментам со сказочным жанром. В интервью Фильм Про сценарист Александр Архипов рассказал, что в «Чудо-Юдо» есть от «Обыкновенного чуда», как старинное платье вдохновило его на целую сцену, а также чему его научили драматург Александр Мишарин и фильм «Разговор» Фрэнсиса Форда Копполы.

Вы рассказывали, что отправной точкой для сценария «Чудо-Юдо» стало взросление вашей дочери. Есть ли какое-то конкретное событие или наблюдение из личной жизни, которое впоследствии превратилось в сюжетный ход?

Я считаю, что в основе каждого сценария, чтобы писать его не с холодным носом, должно быть что-то личное. Мне как драматургу важно опираться на собственный опыт, искать что-то своё. Особенно когда речь идёт о жанровом, продюсерском кино, а не авторском высказывании. Когда ты постоянно получаешь замечания и вопросы от коллег, важно найти в этой работе что-то своё. Это помогает сохранить личную интонацию.

«Чудо-Юдо» — история о человеке, который ищет себя, пытается понять, кто он, какую форму принимает. Он всё время меняется: сегодня один, завтра другой.

Наш Чудо-Юдо — молодой человек, который пытается найти своих и успокоиться, прямо как говорится в одном из фильмов Алексея Октябриновича Балабанова. В этом герое есть и я в молодости, когда ещё не очень понимал, где моё место и где мой мир, и мой сын, который сейчас тоже ищет своё место в жизни. Кстати, он тоже кинематографист.

Мне кажется, образ Чудо-Юдо, который меняет свой облик и не знает, какой он на самом деле, — очень точная метафора подросткового взросления: тело меняется, и молодой человек не понимает, что с ним происходит и как с этим справляться.

Мне об этом как-то рассказывала моя мама, она врач. Однажды я спросил её, почему мой младший брат плачет во сне, и мама объяснила, что это связано с ростом: когда дети растут, они иногда плачут во сне, потому что одни органы растут быстрее, другие медленнее. Так называемые боли роста. Может быть, это миф, но очень образно! Человек не становится взрослым в одно мгновение.

Кадр из фильма «Чудо-Юдо»

Какие ещё идеи вы закладывали в сценарий?

Были и другие соображения — в том числе маркетинговые и творческие. Я воспринимаю то, что мы делаем внутри кинокомпаний СТВ, «Глобус фильм» и студии CGF Александра Горохова, как единый творческий процесс. Это неформальное объединение: наши товарищи всегда присутствуют на встречах, мы работаем вместе. Получается своего рода творческая лаборатория.

И внутри этой лаборатории мы решили, что хочется экспериментировать с жанром, искать новые возможности, а не эксплуатировать привычные решения. В частности, отойти от классической русской сказки, в том числе и в её визуальном воплощении. Ещё до появления сценария у нас было понимание, каким должен быть мир фильма и в какой интонации мы хотим его подать. Мы люди опытные, насмотренные, поэтому быстро пришли к мысли, что это может быть русское фэнтези — с уважением к нашей культуре, но при этом с расширением привычных жанровых и художественных границ.

Если сформулировать суть этого эксперимента одним предложением, в чём он заключался?

Мы хотели сделать фильм действительно для всех. Обычно в детском или семейном кино мы рассказываем историю одновременно для детей и их родителей, поэтому в ней, как правило, есть две сюжетные линии. Но нам хотелось привлечь ещё и подростковую аудиторию. История «Чудо-Юдо» во многом близка именно подросткам.

В фильме, как это часто бывает в семейном кино, есть тема взаимоотношений родителей и детей, но здесь она раскрывается в более драматичной форме. Развод родителей — травматичный опыт для ребёнка, но об этом необходимо говорить и с подростками: к сожалению, в нашей жизни такие ситуации не редкость.

Это вообще редкий случай, когда концепция фильма была сформулирована ещё до написания сценария и затем буквально воплотилась в нём. По сюжету главная героиня, Отрада, вырастает и обнаруживает, что лишена семейной магии. Ещё до того, как мы окончательно сформулировали синопсис, на одной из встреч прозвучала, как мне кажется, удачная метафора: когда родители разводятся, из жизни ребёнка уходит волшебство. Мы буквально реализовали эту метафору в фильме. Вот, пожалуй, простой ответ на ваш вопрос.

Кадр из фильма «Чудо-Юдо»

Вы называли среди стилистических ориентиров фильма «Семейку Аддамс», сериал «Уэнсдэй», готические истории и «Сказку странствий». Что именно вас привлекало в этих референсах: интонация, устройство мира, характеры персонажей?

Честно говоря, такие референсы действительно были. При этом мне хочется вспомнить и отечественные примеры — например, старые мультфильмы с готической интонацией, вроде «Синей бороды». Думаю, на него даже уместнее сослаться.

Но главное для нас — не просто готическая атмосфера, а удачный синтез смешного и страшного. Это достаточно ироничная история: волшебники здесь представлены обычными людьми, со своими слабостями и характерами. Помните «Обыкновенное чудо» Евгения Шварца? Там волшебники тоже показаны людьми — вредными, упрямыми, но способными любить.

Мне очень близки Шварц и фильмы Марка Захарова. Наверное, когда ты на чём-то вырос, неизбежно пытаешься это воспроизвести. Не специально и даже неосознанно: просто эти произведения становятся частью тебя, и ты их присваиваешь.

«Чудо-Юдо» — оригинальная история. Что оказалось сложнее: работать с уже существующим сказочным материалом или создавать волшебный мир с нуля — придумывать его физику, законы и правила?

Я никогда не работал с готовым сказочным материалом. «Огниво» — вполне оригинальная история, да и в фильме «По щучьему велению» от сказки взяты лишь формальные элементы.

Работать над «Чудо-Юдо» было непросто, потому что это история с другим типом сюжета. Есть классическая история путешествия: герой отправляется в путь, встречает разных персонажей, совершает подвиги, добывает то, не знаю что, и так далее. За счёт внешней событийности такие сюжеты достаточно понятно развиваются. А здесь действие фактически сосредоточено на одной территории. Герои оказываются в замке отца, знакомятся с родителями, и дальше история строится на их взаимодействии.

Это другой тип драматургического сюжета, в которой многое держится на диалогах и игре актёров, а не на внешних происшествиях. Мне кажется, наш «маг всея Руси» Сергей Безруков с этой задачей прекрасно справился: он в фильме словно магнит, который притягивает к себе внимание. А когда в картине много диалоговых сцен, удерживать зрительский интерес особенно непросто.

Кадр из фильма «Чудо-Юдо»

Но сложность была не в отсутствии основы для истории. Напротив, работа с уже существующим материалом иногда накладывает дополнительные ограничения. Самое сложное в моей профессии — это сказки, основанные на фольклоре, и истории, связанные с реальными событиями, особенно недавними. Я всегда несколько раз подумаю, прежде чем за такое браться. Ты вступаешь в спор с представлениями людей о том, как всё должно было происходить.

Например, все знают, что Емеля зимой ездил на печи. А в фильме «По щучьему велению» нам по производственным и творческим соображениям хотелось, чтобы он действовал летом. Нужно было придумать какой-то ход, который позволил бы преодолеть это противоречие. В итоге мы решили, что Емеля загадывает дурацкое желание — чтобы зима стала летом.

Самое интересное, что похожий ход есть и в сказке Александра Роу. Уже после работы над сценарием я пересмотрел тот фильм и обнаружил, что там тоже Емеля просит превратить зиму в лето. Не знаю, то ли я забыл об этом, когда писал, то ли случилось такое совпадение. У Роу это было связано с производственными обстоятельствами: изначально история была зимней, но съёмочная группа не успевала, и пришлось искать выход.

Поэтому существующий материал порой ограничивает тебя: чувствуешь себя менее свободно, чем при создании совершенно новой истории.

При этом нам не хотелось делать европейскую сказку. Мы хотели, чтобы история получилась именно русской. Потому что это наша культурная среда, так мы чувствуем и дышим. К тому же зрители любят русские сказки. А они у нас очень разные: страна большая, есть северный и южный фольклор, и они заметно отличаются друг от друга.

Поэтому одной из сложностей было придумать такой мир, в котором органично сосуществовали бы элементы разных сказочных традиций. Обратите внимание: у наших волшебников имена, которые сами по себе звучат как часть фольклора, — Черногор, Болотница. Последний персонаж, кажется, встречается в белорусском фольклоре, но есть он, насколько я помню, и в наших южных сказках.

Так что сложность заключалась именно в создании мира, а не в отсутствии литературной основы.

Вы писали сценарий, уже зная, кто войдёт в каст?

И да, и нет. Сценарий создавался в течение нескольких месяцев и прошёл порядка 30 редакций. Но это не 30 принципиально разных вариантов, а рабочие драфты: где-то добавлялись две сцены, где-то убиралась целая сюжетная линия и так далее.

Примерно в середине работы, на 14-15 драфте, мы уже знали, кто присоединился к команде. Параллельно шли кастинг и пробы, и после этого уже невозможно было не учитывать индивидуальность актёров.

Можете вспомнить, повлияла ли какая-то особенность конкретного исполнителя — манера говорить, пластика, интонация — на образ персонажа или подсказала новое решение для героя?

Скорее нет. Какие-то нюансы, конечно, были, но принципиально новых решений для персонажей особенности исполнителей не подсказали. Например, у одного из наших артистов есть особенности речевого аппарата, но это учитывалось уже непосредственно на съёмочной площадке.

При этом кастинг во многом был результатом совместного обсуждения. Я работаю в СТВ ещё и как главный редактор, участвую в обсуждении проектов и предлагаю варианты. Например, идея пригласить Сергея Безрукова родилась у нас за общим столом, когда мы перебирали кандидатуры. Не могу сказать, кто именно её предложил, возможно, это исходило и от меня. Но я отлично представлял его в этой роли.

А вот с Сергеем Епишевым, который сыграл в сказке «Горыныч», решение возникло практически сразу. Мы все независимо друг от друга увидели его в роли дворецкого при грозном Черногоре. Сергей идеально подходил на эту роль.

Кадр из фильма «Чудо-Юдо»

Я знаю, что вы особенно тщательно сокращали начало фильма, поскольку любите стремительно вводить зрителя в историю. Как определяли правильную точку входа в «Чудо-Юдо»? Что зритель должен увидеть в первые минуты и от каких эпизодов в итоге пришлось отказаться?

Сокращения были не только в начале, но и на монтаже в целом. Наш режиссёр Серик Бейсеу обладает большим опытом монтажной работы, поэтому некоторые эпизоды отправлялись в корзину. Как говорили в советском кино: «Метр в корзину — рубль в картину». Это помогает усилить зрительский интерес и динамику фильма.

Мне, возможно, было жалко каких-то шуток, но в целом сокращения пошли картине на пользу. При этом мы практически не вырезали ни одной полноценной сцены — в основном сокращали отдельные эпизоды внутри них.

Убрали только одну сцену. Жалко, потому что там во дворце принимали царевича. Но даже без неё у этого персонажа осталась яркая, полноценная сюжетная линия.

В сказках герои часто говорят о любви, дружбе, взрослении, но всегда есть риск, что такие реплики будут звучать нравоучительно. Как вы добиваетесь того, чтобы диалоги оставались живыми?

Не знаю, как у других авторов, но для меня диалоги в кино как дыхание. Если ты начинаешь контролировать процесс дыхания искусственно, как только начинаешь об этом задумываться, появляется какая-то неестественность.

Я вполне допускаю, что существуют команды, которые специализируются на шутках: придумывают их, оттачивают по определённым схемам. У меня всё происходит иначе. Шутка рождается естественным образом непосредственно во время работы над диалогом. Нет такого, что мы сначала пишем сценарий, а потом специально добавляем в него юмор, пытаемся его «ушутить». Для меня это единый естественный процесс.

Единственное, что я обычно пишу слишком много. А потом мы всё это сокращаем, потому что шуток и реприз оказывается с избытком.

Можете вспомнить сцену, с которой пришлось больше всего повозиться?

Конечно! Это первая встреча наших молодых героев. Было огромное количество вариантов того, как они могли познакомиться. В какой-то момент я представлял себе сцену, в которой героиня сидит в красивом платье и играет на органе. Кстати, с этим платьем связана отдельная история.

Я вообще коллекционер. И однажды в моей коллекции оказалось старинное кружевное чёрное платье XIX века в пол. Я подарил его Наде Васильевой, нашему замечательному художнику по костюмам. Сначала она использовала платье для проб на героине, а потом вдохновилась им и создала костюм по его мотивам. Получился своеобразный привет из XIX века.

Это не совсем история про сценаристику, но, с другой стороны, драматургия существует не только на бумаге. Есть предметы, которые вдохновляют и дают толчок к каким-то решениям. Возможно, это платье тоже повлияло на мои представления о сцене.

Кадр из фильма «Чудо-Юдо»

В фильме важную роль играют превращения. Как вы работали над сценами, в которых драматургия должна сочетаться со сложными визуальными эффектами?

Мы придумываем такие вещи совместно. Мне приходит в голову какой-нибудь трюк, например, предлагаю сделать невидимый оркестр, в котором инструменты летают сами по себе, а музыкантов не видно. Я звоню Александру Горохову и спрашиваю: «Саша, а это вообще сложно реализовать? Как ты себе это представляешь?» Он что-то подсказывает, и мы вместе ищем решение. Всё это происходит непосредственно в процессе работы.

Какие-то вещи предлагают коллеги. Например, в одной сцене заседание суда ведёт жаба — волшебный персонаж. Изначально я представлял её живой, а команда компьютерной графики предложила сделать каменной. Отличная идея! В этом и заключается сотворчество: взаимные предложения обогащают первоначальный замысел. В итоге я немного изменил сцену с учётом нового образа персонажа. Но я оставил момент, когда жаба слизывает муху, и неважно, что она каменная.

В одном из интервью вы рассказывали, что иногда ходите на собственные фильмы в кинотеатры, чтобы наблюдать за реакцией зрителей. Какие сигналы для вас как сценариста наиболее показательны: смех, тишина, внимание аудитории?

На самом деле я хожу в кинотеатры по другой причине. У меня есть традиция устраивать послепремьерные походы в кино с друзьями. На премьеру не всегда получается позвать всех: друзей много, да и не каждый может оказаться в Москве в нужный день. Поэтому мы собираемся и идём смотреть фильм вместе. Наблюдение за реакцией зрителей происходит скорее попутно, это не самоцель.

Для меня очень важен сам феномен коллективного зрителя, который возникает в кинозале. Ещё по театральному опыту помню, как это происходит.

Сначала зрители приходят на спектакль, шуршат, занимаются своими делами. Но вот гаснет свет, и, если им интересно, они постепенно подаются вперёд. Человек словно погружается в происходящее. А через 5-10 минут зал начинает реагировать на первую шутку. Она не всегда даже бывает удачной, но возникает общий смех. Это значит, что родился коллективный зритель.

Для меня это очень важно, потому что кино — всё-таки про единение совершенно разных людей в одном зале.

Иногда, конечно, зрители смеются в местах, которые вовсе не задумывались как смешные. Меня это немного задевает. Но дело не в том, что зритель неправильно понял сцену. Значит, я как автор не предусмотрел какую-то побочную реакцию, и эпизод может восприниматься иначе, чем мы изначально задумали. Это тоже важный сигнал.

Кадр из фильма «Чудо-Юдо»

Вы главный редактор кинокомпании СТВ и просматриваете сценарии других людей. Что вы замечаете в работах других авторов такого, чего, возможно, не замечаете в собственных? Что вас сегодня радует или, наоборот, разочаровывает в сценарном деле?

Очень редко, независимо от времени, встречаются сценарии, которые захватывают тебя настолько, что ты не можешь оторваться от чтения. У меня такое за всю жизнь случалось всего несколько раз. Причём не все эти сценарии в итоге запускались в производство.

Помню, однажды открыл сценарий на телефоне, начал читать, вернулся домой, даже не снял одежду, сел на диван — и не отлип от телефона, пока не дочитал. Возникла какая-то магия, химия, как говорит Сергей Михайлович Сельянов. Происходит контакт со сценарием: автор погружает тебя в мир, который предлагает. К сожалению, такое случается нечасто.

Но в целом ситуация в сценарном деле у нас примерно такая же, как в прошлом или позапрошлом году. Нельзя сказать, что сценарии заметно изменились в лучшую или худшую сторону. Попадаются очень мастеровитые работы. Я совершенно не против мастерства, наоборот, только за. Но мастерство без интуиции и вдохновения не работает.

Иногда встречаются сценарии, написанные словно по заранее составленному плану: на 20-й странице — первый поворотный пункт, на 40-й — мидпойнт, все арки персонажей расставлены. Но попытка поверять алгеброй гармонию в нашем деле не всегда срабатывает. Пропорции невозможно просто высчитать. Сколько бы ни развивалось кино, сценарное мастерство всё равно не становится математикой.

Поэтому есть сценарии, в которых прежде всего чувствуется профессиональное мастерство, а есть интуитивные работы, в которых обнаруживается какое-то яркое зерно. С последними бывает особенно сложно. Ты видишь это зерно и пытаешься вместе с автором довести историю до ума, но получается не всегда.

Есть авторы, которые приносят фактически один вариант сценария и не готовы его переписывать. Не все приняли как данность одну простую вещь: сценарий нужно перерабатывать, именно так он становится лучше. Хотя, конечно, в результате правок он может и ухудшиться.

Впрочем, всё это познаётся исключительно опытным путём, а не теоретическим. Мы переписываем сценарии, смотрим, что получилось, а что нет. Иногда возвращаемся к предыдущей версии, иногда продолжаем работать с новыми решениями. Это своего рода эмпирический процесс, через который и приходит понимание того, что ты делаешь.

Почему же такие сценарии, от которых невозможно оторваться, могут не дойти до производства?

Некоторые истории долго не запускались в производство, потому что мы считали, что это скорее территория анимации. Тогда компьютерная графика ещё не достигла необходимого уровня развития. Сначала мы рассматривали такие проекты как анимационные, а со временем поняли, что из них можно сделать полноценное игровое кино. То есть дело было прежде всего в производственных возможностях.

Я всё-таки надеюсь, что умею распознавать качественные сценарии, с которыми интересно работать. Но я занимаюсь жанровым, индустриальным кино, поэтому важно, чтобы история соответствовала и прогнозу кассовых ожиданий. Бывает, что фильм можно снять, но он требует больших затрат, а уверенности в том, что зритель на него пойдёт, нет.

Впрочем, для СТВ это не становится непреодолимым препятствием. Мы выпускаем немало фильмов, которые, возможно, не так однозначны с точки зрения кассового потенциала, но нам интересны. И мы готовы за них браться.

Был период, когда в российском кино выходило много сказок, и сейчас они продолжают появляться. А в последнее время, кажется, наметился новый тренд — экранизации Стругацких и интерес к фантастике. Стоит ли ждать, что в ближайшие годы в кинотеатрах станет больше фантастических историй — о космосе, других мирах?

Мне кажется, сказки никуда не уйдут. И не только потому, что они порой оказываются успешными, хотя далеко не все проекты достигают цели. Дело ещё и в том, что мы нашли что-то своё, близкое нам, — фактически национальный жанр. В кинематографе каждой страны есть жанры и поджанры, которые отражают её культуру. Когда-то, например, в Японии процветало самурайское кино. Сказка — наш жанр, со своими особенностями, и такие фильмы будут появляться.

Мне бы очень хотелось, чтобы фантастика тоже занимала первые строчки по сборам, чтобы мы видели успешные проекты в этом жанре. Это важный и интересный способ разговора со зрителем. Но для этого нужно, чтобы 3-4 фильма подряд закрепили у аудитории привычку смотреть такую фантастику. Чтобы зритель понимал, на что идёт, и знал, что его ждёт интересное путешествие внутрь себя. Пока такой привычки нет, но я надеюсь, что нам удастся изменить ситуацию.

И обратите внимание: экранизации Стругацких, о которых вы говорите, выходят всё-таки на онлайн-платформах, а не в кинотеатрах. Фантастика часто бывает более драматичной, социальной. А кинотеатральное кино — это всё-таки аттракцион. Люди идут туда отдохнуть, в хорошем смысле — получить лекарство от грусти и повседневных проблем. К тому же поход в кино — социальный ритуал: люди объединяются, идут с семьёй, с друзьями. Для фантастики здесь ещё предстоит найти ключ: какой она должна быть, чтобы зритель захотел увидеть её именно на большом экране?

«Сто лет тому вперёд» — достаточно успешный проект, если говорить о сборах. Мне кажется, он довольно точно попал в ожидания аудитории, стал своего рода камертоном. Мы тоже надеемся, что наш фильм «Чудо-Юдо» найдёт отклик у зрителя. Он ведь не совсем сказка в чистом виде, в нём есть интонация фэнтези. В этом смысле мы пробуем работать с русским фэнтези.

Думаю, все понимают, что нужно удивлять зрителя, но при этом не стоит бесконечно двигаться в одном привычном формате. У таких проектов есть своя аудитория, и в них нет ничего плохого. Но и нам самим хочется делать что-то новое. Зритель тоже ждёт от нас новых решений. Поэтому эксперименты, думаю, будут.

Хотя, если на то пошло, и сказка, и фантастика — в сущности одно и то же. Просто в научной фантастике волшебники используют не магию, а науку.

Александр Архипов. Фото Ильи Варина

Вы учились у Николая Коляды, Рустама Ибрагимбекова, проходили курс в Университете Южной Калифорнии. Был ли какой-то профессиональный совет от ваших мастеров, с которым вы сначала не соглашались, а спустя годы поняли, что он и правда работает?

Обязательно упомянул бы ещё Аркадия Инина — выдающегося комедиографа. Но на самом деле учителей у меня было гораздо больше. С некоторыми из них я встречался всего несколько раз, но эти встречи оказались очень яркими и продуктивными.

Так, в моей жизни метеором пронёсся Александр Николаевич Мишарин — драматург, соавтор сценария фильма «Зеркало» Андрея Тарковского и одновременно автор сценария «Усатого няня». Совершенно разные картины! Мы встречались несколько раз: как-то раз он был куратором премии «Дебют», а я оказался в финале конкурса. Александр Николаевич дал мне несколько профессиональных советов.

Например, он говорил: «Представляй всех своих героев членами одной большой семьи и думай, как они относятся друг к другу». Ведь даже в отношениях между братьями и сёстрами существует множество вариантов: старший и младший брат, сводный, единоутробный — и так далее. Герои могут вовсе не быть родственниками по сюжету, но при этом относиться друг к другу как члены одной семьи, выстраивать отношения по определённой семейной модели. В кино, которым я занимаюсь, — детском и семейном — это очень полезный совет. Он действительно работает.

Другой совет пришёл ко мне из театра. Всегда нужно думать об исходном событии — о том, что произошло до поднятия занавеса. Персонажи не начинают жить в тот момент, когда начинается фильм. У каждого уже есть своя судьба, биография, за плечами у них что-то произошло. Это тоже очень помогает. Не скрою: я не составляю сложных схем и графиков, не расписываю на бумаге всю предысторию персонажей, но всегда держу её в голове. Очень полезная вещь. Я и студентам об этом рассказываю.

Американцы, в свою очередь, научили меня вариативности. И когда мы вместе писали сценарий, они могли сказать: «Хорошо, ты написал эту сцену. А теперь придумай ещё один вариант — совершенно другой, с теми же героями. Это тоже будет первая сцена фильма, но она должна быть совсем иной».

Правда, тогда я усвоил это скорее на теоретическом уровне. А теория без практики мертва — с этим я столкнулся уже в работе, прежде всего над полнометражными фильмами. Когда я только входил в профессию, в сериалах никто не переписывал сценарий такое огромное количество раз. Хотя бы потому, что там совсем другие объёмы и целые веера серий.

Александр Архипов. Фото Ильи Варина

Многие сценаристы рассказывают, что собирают наблюдения за людьми, записывают услышанные фразы, запоминают характерные ситуации. Иногда случайная встреча или реплика неожиданно становится основой сцены или сюжетного поворота. Были ли у вас такие случаи?

С этим у меня всё довольно просто, потому что я родом из журналистики. Начинал работать в газете «Аргументы и факты — Урал», писал много очерков. Моим любимым жанром были поездки на три дня или на неделю, чтобы изнутри понаблюдать за какой-нибудь незнакомой средой.

Когда-то в «Комсомолке», ещё в советское время, журналист Виталий Игнатенко придумал рубрику «Журналист меняет профессию». Мы в нашей редакции решили делать что-то подобное. Я любил пробовать себя в разных профессиях: провести день с сотрудником ГАИ, отправиться на три дня в армию — хотя до этого я уже служил на флоте. Мне нравилось погружаться в незнакомую среду. Поэтому, когда я пришёл в кино, у меня уже был определённый опыт наблюдения за людьми и привычка фиксировать детали.

Во ВГИКе учат вести записные книжки, записывать что-то за героями. У меня этот навык сформировался ещё в журналистике.

Николай Коляда тоже учил нас наблюдать. У него был невероятно развитый драматургический слух. Он мог услышать на улице какое-нибудь слово и тут же записать его на листочке. И когда он работал над пьесой, то вывешивал на стену несколько таких листочков — со словами, которые обязательно хотел использовать. Вставлял их в текст, вычёркивал, снова вставлял.

И это было удивительно: мы жили в одном городе, ходили по одним и тем же улицам, но он замечал то, чего не замечал я. Что-то подмечал, что-то угадывал. Иногда я узнавал в его пьесах места, которые сам хорошо знал: «Да я же знаю это место!» Это было здорово. Он был большой художник.

Вы в сценаристике уже больше 20 лет. Если вспомнить этот путь, то какое заблуждение относительно профессии оказалось самым живучим? Во что сценаристы верят до сих пор?

Я могу говорить только о своих собственных заблуждениях. Первое — представление о сценарной работе как об особом виде деятельности, в котором всё зависит от вдохновения. Это заблуждение мне мешало. Я думал, что вдохновение должно прийти само. Но у опытного сценариста оно приходит, когда он садится за письменный стол и начинает работать. Умение заставить себя работать — один из ключевых факторов в нашей профессии.

Не знаю, есть ли люди, которые пишут исключительно с удовольствием. На самом деле это непростая работа — вести диалог с самим собой на бумаге. Она требует больших внутренних затрат, поэтому порой хочется её избегать. Но, по крайней мере у меня, всё устроено так: заставляю себя сесть, пишу пять страниц — и приходит вдохновение. А в молодости я, бывало, просто ждал его.

Вообще, я считаю, что в профильных вузах наряду с мастерством нужно преподавать психологию творчества. Многие проблемы связаны с тем, что автор не умеет настроить себя на нужную творческую волну. Это мешает ему не меньше, чем недостаток профессиональных навыков.

Второе моё заблуждение — соревнование с самим собой. Например, ты пишешь первую пьесу, её ставят в 30 или 40 театрах, и ты думаешь: «Теперь нужно создать что-то ещё более выдающееся, обязательно перепрыгнуть собственную планку». Но такое соревнование ни к чему хорошему не приводит.

Сейчас я работаю над большими историями, над проектами с огромными производственными масштабами. И иногда задаюсь вопросом: не помешает ли мне это написать что-то камерное, негромкое? Думаю, уже нет.

Недавно я пересмотрел фильм Фрэнсиса Форда Копполы «Разговор» и заглянул в его фильмографию. Оказалось, что эта картина вышла в 1974 году, после «Крёстного отца» — большой эпической ленты. На этом фоне «Разговор» выглядит довольно камерной историей. Но то, как он сделан, превращает его в большой фильм. Видимо, Коппола не соревновался с самим собой и не считал, что после эпической саги нужно непременно снять что-то столь же масштабное. Он сделал совершенно другую, но не менее достойную картину, которая тоже вошла в историю кино. Думаю, с годами мы учимся преодолевать это внутреннее соревнование.

И третье — отношение к критике. Иногда она может буквально парализовать. В молодости я начал писать роман, который опубликовали в журнале «Урал». И на одном редакционном обсуждении мне сказали, что это подражание Булгакову или кому-то ещё. Меня настолько это выбило из колеи, что я даже не закончил роман. Возможно, это действительно было подражание, но сейчас я отношусь к критике гораздо спокойнее.

Я понимаю, что у любого фильма обязательно найдутся зрители, которым он понравится, и те, кто спросит: «Что это они опять сняли?» Это нормальная жизнь. Я читаю отзывы, чтобы поработать над собой, сделать какие-то выводы. Но, надеюсь, больше не позволю критике себя парализовать.

При этом самая важная критика — та, которую ты обращаешь на самого себя. Нужно уметь быть недовольным собственной работой. Поверьте, даже сидя на премьере, я всё равно нахожу в своей работе огрехи. До показа ты видишь фильма на разных стадиях монтажа, оцениваешь звук, потом появляется графика — и иногда возникает обманчивое ощущение, что всё хорошо. А на премьере видишь реакцию зрителей. И если люди не реагируют, ты и сам вдруг понимаешь, что что-то не работает.

Мне кажется, самый строгий критик для меня — я сам. И, сидя на премьере «Чудо-Юдо», я тоже замечал вещи, которыми остался недоволен. Например, мне показалось, что некоторые переходы между сценами получились слишком механистичными: одно, другое, третье — и дальше по цепочке. А ведь главное — передать течение жизни. Неважно, сказка это или реалистичная история: зритель должен почувствовать эту жизнь и поверить в неё. В какой-то момент мне показалось, что фильм превращается в конструкцию.

И последний вопрос: почему, на ваш взгляд, зрителям стоит посмотреть «Чудо-Юдо»?

Простите за пафос, но чтобы поверить в русское кино. Мы должны постоянно работать над этим. В России много хороших фильмов, но у зрителей всё ещё сохраняется определённое недоверие к отечественному кинематографу. С этим нужно бороться. Репутация зарабатывается годами, а потерять её можно за один день.

Для меня поход в кино, как и поход в театр, — это ещё и совместное времяпрепровождение. Чтобы обнять человека, который сидит рядом, у нас порой не хватает времени. Некоторым на это не хватает и целой жизни. А выходной, проведённый вместе, — это ведь не только про то, что ты увидишь, но и про то, с кем ты это увидишь. И это не менее важно.

Кроме того, кино помогает поддерживать внутреннее равновесие.

Я далёк от мысли, что кино кого-то воспитывает. Но оно помогает нам сохранять представление о том, что такое добро и зло, ради чего стоит жить, а чем лучше не заниматься. Поддерживать это понимание нам помогают книги, советы друзей и, конечно, хорошие фильмы.

Всё это связано с творческими принципами: зачем ты занимаешься своим делом и за что отвечаешь. Журналистика научила меня, что мы в ответе за то, что говорим. Кино тоже отвечает за то, что оно говорит зрителю. И автор должен понимать, ради чего создаёт свою историю.

У меня есть и вполне личное, даже эгоистичное желание: я хочу, чтобы мои дети росли на русском кино. Потому что это наша культура.