«Каждое кино я начинаю как дебютант»: жизненные уроки от Алексея Учителя

31 августа российскому режиссёру, продюсеру, руководителю киностудии “РОК” и мастерской во ВГИКе Алексею Учителю исполнилось 75 лет. В интервью Фильм Про Алексей Ефимович рассказал Ивану Кудрявцеву о феномене Дмитрия Шостаковича, актёрских бунтах, гениальных 17-летних абитуриентах и о том, почему настоящий режиссёр должен уметь оставаться вечным учеником.

— Как вы думаете, что о вас говорят в цехах шёпотом?

— Что я мучитель, а не учитель. И что терпеть не могу обеды на съемках. Знаю, что такие разговоры ходят. Но при этом я никогда не слышал недовольства, когда работа затягивается - никто не возмущается переработками. На площадке я всегда смотрю не только на оператора и актёров, но и на осветителей: не засыпают ли? Хорошего кино не получится, если технический персонал только и ждет, чтобы смена закончилась. Если такое настроение витает в воздухе — это беда.

— Крепкое словцо используете?

— Могу. Иногда это нужно.

— Чему вы научились у Шостаковича, снимая «Шум времени»?

— Я работал над “Шумом времени” целых четыре года, для меня это серьёзная веха. Но это всё равно разминка перед следующим проектом. Каждое новое кино я начинаю не как умудренный опытом и количеством картин человек, а как дебютант. Я пытаюсь сохранять в себе это чувство — начинать фильм как абсолютно новую для себя страницу по всем статьям.

Музыка очень отличается от кино. Симфония или концерт могут иметь номер, заголовок, посвящение, но, слушая музыку, каждый воспринимает её по-своему. В кино же есть слова, и они иногда могут мешать. После разгрома оперы «Леди Макбет Мценского уезда» Шостакович сказал, что больше не будет писать опер. Возможно, именно потому, что там есть слова, а они всегда несут в себе определенную уязвимость.

Я поражаюсь Шостаковичу: несмотря на серьезнейшие удары по нему самому и по его творчеству, он не впадал в депрессию с мыслями: «Как же я теперь буду писать?» Наоборот, он писал ещё лучше. Этот парадокс для меня удивителен, и это одна из причин, почему я взялся за картину о нём.

— А если вспомнить другие ваши фильмы? Какие уроки, например, преподнесли вам ваши актёры?

— Это всегда непредсказуемо. Когда мы начинали снимать «Прогулку», молодёжный состав во главе с Женей Цыгановым устроил небольшой бунт. Они возмутились сценарием Дуни Смирновой: «Что это за слова? Они же непроизносимые!» В тот момент было очень важно правильно себя повести. Мне хотелось возмутиться в ответ, но вместо этого я сказал: «Давайте, предлагайте свои варианты. Как бы вы это сказали?» Когда они попытались всерьёз менять текст, быстро поняли, что слова слишком хорошо прилажены друг к другу и поправить их сложно. Мне нужно было не запрещать им спорить, а дать возможность самим это понять. Это был важный урок.

Или пример с Ирой Пеговой. Мы снимали сцену под дождём. Настоящего дождя не было, работали две пожарные машины. Мы все насквозь мокрые, и вдруг у Иры перестает получаться дубль. Я спрашиваю: «Ира, в чем дело? На репетиции всё было замечательно». И она вдруг говорит: «Мало воды». И при этом с нее буквально ручьями течет вода. И вместо того, чтобы что-то доказывать, я объявил группе, что смена окончена, а на следующий день пожарных машин должно быть 4. Началась паника, ведь даже две нашли с трудом. В итоге на следующий день пригнали три машины, и Ира всё сыграла с первого дубля. Понимаете? Каждый фильм — это как выпустить за пять лет актерскую мастерскую. Ты постоянно общаешься с большой группой людей, и с каждым нужно находить точки соприкосновения.

На съёмках «Дневника его жены» в Крыму был гениальный случай. У нас на площадке работали местные рабочие — суровые, угрюмые мужики. И вот, спустя две недели съёмок они приносят книгу Бунина, подходят к Андрею Сергеевичу Смирнову (исполнителю роли Ивана Бунина — прим.) и говорят: «Иван Алексеевич, дай автограф, пожалуйста». Мы сначала расхохотались, до того это было неожиданно. А потом вдруг поняли, что в этом жесте не было ни капли лукавства - просто они настолько поверили в происходящее, что на какое-то мгновение для них актер стал действительно Буниным.

Если вспомнить «Матильду» — мне было очень непросто с польской актрисой Михалиной Ольшанской, игравшей Кшесинскую. Это была её первая большая роль в кино, но она совершенно не переживала. Мы репетируем, ищем интонацию, пытаемся добиться результата. Я ей говорю: «Михалина, давай войдем в нужный градус эмоций!». А она отвечает: «Я профессиональный человек, не надо меня трогать, я всё сделаю в кадре». И действительно делала. Для меня это стало открытием: оказывается, можно и так. Позже мы замечательно общались на фестивалях, и для неё этот фильм стал этапным. Так что уроки бывают самые разные.

— А кто ваш главный учитель?

— Учителей у меня много было: это и отец, и педагоги во ВГИКе, и определенные примеры из кино. Но парадокс в том, что я одновременно являюсь и учеником, и учителем для самого себя. Не по фамилии, а по сути. Герои картин дают мне очень многое, особенно если это реальные исторические личности.

Безусловно, я учусь у своих студентов и у своих детей — это очень расширяет горизонт. Я очень открыт к разным мнениям и впечатлениям, все анализирую. Другое дело, что решение уже принимаю такое, какое сам считаю нужным.

— Вы азартный игрок?

— Да. И в кино, начиная с первой картины, и в жизни, и в спорте. Я люблю играть в теннис и всегда стремлюсь побеждать. Этому же я учу своих студентов. Двадцать лет назад я набрал свой первый курс во ВГИКе. В этом году выпустили уже четвертую мастерскую.

Когда пришли самые первые студенты, я ещё не понимал, как с ними обращаться. Первое, что я им сказал: «Мы должны круглосуточно снимать кино и побеждать». Они удивились: «Как? Мы еще ничего не умеем! Кого побеждать?» . Я ответил: «Вот побеждать. Думайте только об этом». Поразительно, но в конце первого курса каждый снял по две работы, и на осеннем фестивале ВГИКа мы получили приз за лучшую программу. Этот настрой нужно внушить. Речь не о том, чтобы получать премии, — побеждать нужно в первую очередь самого себя. Недаром говорят, что от фильма к фильму я словно другой режиссёр. Мне радостно это слышать.

— Я знаю, что когда вы смотрите материал своих студентов или выступаете как продюсер, принять работу без замечаний для вас — это нонсенс, аномалия. Но такие случаи всё же бывают. Что должно быть на экране, чтобы Учитель принял работу вообще без замечаний?

— Замечания бывают разные. Одно дело, когда я вижу, что снято бездарно и это уже ничем не исправишь, — тогда я говорю об этом прямо. Другое дело, когда фильм прекрасный, но студенты и дебютанты часто любят затягивать свое кино. В таких случаях я просто советую, как избавиться от длиннот, чтобы фильм стал более зрительским.

Приведу пример. В одной очень хорошей дебютной работе, которая потом получила много призов, я посоветовал режиссёру перенести эпизод с 16-й минуты на 44-ю, а сцену с 44-й — на 21-ю. Он подумал, что я шучу: «Вы серьезно, Алексей Ефимович? Это невозможно!». Я ответил: «Давай попробуем. Я тоже могу ошибаться, но давай проверим». Когда мы собрали этот «кроссворд» по-новому, он посмотрел и признал: «Действительно можно. Я даже не представлял, что кино, которое я выстроил в голове, можно так кардинально пересобрать, и суть не изменится». Но иногда я извиняюсь перед студентами: мы пробуем мой вариант, и я вижу, что ошибся. Это нормально, я говорю об этом открыто.

Другой пример — фильм Ренаты Джало «На этой земле». Я уже говорил, что до и после съёмок я участвую в работе, но в сам съёмочный процесс почти никогда не вмешиваюсь. Однако, когда я отправлял их группу на съёмки, мне было тревожно. Не из-за недостатка таланта — там были замечательные девушки - оператор и художник, — а потому, что это историческое кино, восемнадцатый век, бюджет очень скромный. Но когда мне показали первый вариант монтажа, я понял, что это не просто кино, это чуть ли не новое явление. Самое интересное — это когда ты, будучи профессионалом, не можешь понять, как они это сделали. Смотришь и думаешь: «Как они вообще сумели снять этот первый кадр?» Да, потом мы всё равно долго обсуждали монтаж и другие детали, но сразу было ясно, что в этой работе огромный потенциал.

— Кто ваши любимые ученики?

— Не хочу никого обижать. Свои звёздочки есть в каждой мастерской. Как правило, мы набираем курс из 25 человек. К концу обучения обычно остается 15-16 студентов. И это нормально. На вступительных экзаменах очень трудно разглядеть все качества абитуриента. Иногда кажется, что человек очень средний, а потом он раскрывается.

Из всего выпуска всегда выделяются три-четыре, максимум пять человек, в которых я абсолютно верю. И мне интересно, как сложится их судьба, поэтому мы стараемся делать с ними их полнометражные дебюты на базе нашей студии. Но при этом я гарантирую, что профессией владеют абсолютно все наши выпускники.

— Спрошу проще: кого из своих учеников вы ставите в пример другим? Чьи фильмы показываете или хотя бы требуете, чтобы они их знали?

— Я никогда ничего не требую. Я, наоборот, приглашаю своих успешных выпускников к нынешним студентам, и они, как правило, общаются без меня. Мне очень интересно, что там происходит, но я понимаю, что без преподавателя они будут говорить более откровенно.

Я не строю стен, не сажусь в позу «маэстро», который снизошел, чтобы поучать. Обучение — это обоюдный процесс. Студенты должны сами дойти до понимания профессии. Главное не в том, чтобы я стоял и указывал: «Это ставь сюда, а это — туда». Они должны сами научиться выстраивать свою, пусть пока небольшую, картину правильно.

Расскажу одну историю, которая поразила и меня, и всю приёмную комиссию. К слову, я всегда зову на вступительные экзамены студентов, которые только что защитили диплом, чтобы они нам помогали. В этом году у нас был уникальный набор. Мы 20 лет добивались того, чтобы в дипломе выпускников было написано «режиссёр игрового и неигрового кино». И вот, наконец, это случилось. Из-за этого на предварительный конкурс работы прислали почти 700 человек, хотя обычно бывает 300-400. Мы с трудом отобрали 164 абитуриента и допустили их до экзаменов.

Первый тур — собеседование — самый длительный. Четыре дня мы сидели с утра до часа ночи, пропуская по 40 человек в день. И вот, четвёртый день, мы уже совершенно без сил. Заходит 164-й номер — 17-летняя девушка сразу после школы. Думаю - один-два вопроса, и довольно, и так затянули. И тут она начинает говорить, и следующие 40 минут мы просто сидим и наслушаться не можем. Она рассказывала про школу, про свою жизнь, про то, какие фильмы видела и как понимает кино. Рассказывала про драматические обстоятельства, но так легко и светло, что даже удивительно. Было желание просто мгновенно зачислить ее без дальнейших экзаменов, настолько она нас поразила в свои 17 лет. Выяснилось, что она выиграла три всероссийские олимпиады по литературе, то есть ещё и прекрасно пишет. Она, конечно, прошла под первым номером. Мне теперь безумно интересно, что с ней будет дальше. Одно дело — интересно рассказывать, а другое — воплотить это на экране. Но я возлагаю на неё большие надежды.

— Алексей Ефимович, нам тоже очень интересно смотреть ваше кино. Ждём новый фильм. Вдохновения вам и энергии для выполнения всех задач! Пусть рядом всегда будут люди, которые вас вдохновляют и окрыляют. Спасибо огромное за интервью.

— Спасибо.

«Шум времени» откроет четвёртый фестиваль актуального российского кино «Маяк». В российский прокат биографическая лента выйдет 26 ноября.