Антон Богданов и его «Красавица»: как и зачем снимали семейное кино о войне

Создатель фильма «Красавица», ставшего лучшей новинкой проката в свой стартовый уикенд, в интервью автору и ведущему «Индустрии кино» Ивану Кудрявцеву поведал о том, как непросто было затащить в сложнейший проект звёзд первой величины и почему это того стоило. А ещё подсказал, о чём не догадываются актёры, которые собрались снимать своё кино. 

— Антон, поздравляю с выходом фильма в прокат. Долгий путь, сложный проект — задачи перед группой были поставлены очень серьёзные. Место действия — блокадный Ленинград. И нужно при этом снять семейный, добрый фильм. Что здесь было самым сложным для твоей молодой, но очень амбициозной студии «Проспект Мира»?

— Самое сложное — не наврать с точки зрения исторических несоответствий. Это очень важно для меня. Была проведена колоссальная работа со сценарием. Я пытался понять, где брали воду, куда ходили... Где какие были наличники, какой был забор, мог быть вообще забор или нет… Когда декорации выстраивали, то воссоздали практически идентичный зоопарк 41-го года вместе с художником. Было важно не закрывать глаза на такие детали и считать, что и так покатит. Только когда вся эта работа была выполнена, началось творчество.

— Что вы узнали о Ленинградском зоосаде в годы блокады? И что удалось перенести в фильм? А что не удалось?

— Не удалось перенести жестокие факты о смерти животных. Многие из них не пережили эвакуацию в Казань, и я решил обойти это стороной.

Что узнал? Узнал, насколько люди способны умело импровизировать в невероятно сложных обстоятельствах, здесь и сейчас. Сотрудники зоопарка спали по 15 минут. То есть они 15 минут спят, 2 часа вахта. 15 минут спят, 2 часа вахта.

Например, мы в фильм перенесли историю о том, как не ели хищники. Я дал воплотить это главному герою в исполнении Славы Копейкина. Это действительно было так. Хищник отказывался есть, хищнику надо было мясо, которого не было, был просто жмых, опилки. И опилки вываривали до состояния клейстера. И это... просто наполняло желудок. А хищники быстренько всё просекли и стали отодвигать миску.И сотрудники зоопарка начали жмых забивать в кроличьи шкурки и давать им под кролика. Вот этих ухищрений было очень много, и практически все попытались вставить в фильм.

— Как ты для себя понимаешь подвиг работников Ленинградского зоосада? Зачем спасать зверей, когда люди голодают и нужно спасать людей? Как это донести понятно современному зрителю?

— Вот это вопрос и эта мысль заложена была в нашего героя, которого играет Ваня Добронравов. У Вани Добронравова шикарная, сильная роль, такого… современного человека. Я ему про это ещё на первых встречах говорил. Момент вот этого некого самопожертвования советского уже сейчас в современных людях растворился. Есть те, кто, конечно, кинулся бы на помощь животным 100%. Но многие бы задумались в первую очередь о себе и о своей семье. И, возможно, были бы правы. И это очень важно в персонаже у Вани. 

Про что фильм? Про эгоизм. То есть зритель должен после фильма понять, эгоизм — это хорошо? Надо ли принять этот эгоизм, спасать себя, или тратить силы и время ещё и на животный мир? Кому это нужно? Сможешь ли ты жить спокойно после своего решения? Вот это всё мы зашивали в сценарий. И персонаж Вани в очень таком жёстком монологе говорит: «Тебе что, животных стало жалко? Людям жрать нечего. Ты об этом подумай!» И как раз персонаж Славы отвечает, мол, животные такие же ленинградцы. 

Я не знаю, скажет ли современный человек это сейчас, но мне тогда очень хотелось в сценарии это увидеть, и это было очень важно, сказать, что они такие же ленинградцы, как мы. 

Это настоящий тихий подвиг. У нас есть в сознании представление, что подвиг совершается только на фронте, только на передовой. Но ведь подвига было очень много. И в своё время стали много говорить про подвиг в тылу. И, как правило, даже со школьной скамьи я знаю, что подвиг в тылу — это подвиг на заводах. Но это «всё для фронта, всё для победы». Когда я начал работать над сценарием, я понял, кое-что про Ленинград в целом... Для чего они прятали скульптуры в Летнем саду? Для чего запаковали в доски и в мешки с песком Медного всадника? Для чего Исаакий спасали? Понятно, не военный ориентир., Но в целом я просто понял, что Ленинград спасал душу.

Они понимали, что то достояние, которое не удастся спасти от бомбёжек, — его больше не будет. И вот в этом во всём, видимо, был тихий подвиг ленинградцев. Это перешло и, собственно говоря, в зоопарк. Слониха Бетти же погибла в первую бомбёжку. Следующей была бы бегемотиха, потому что прилетает, — и всё: она большая, площадь попадания большая, к сожалению, как бы это кощунственно не звучало. Где гарантии, что в бегемота не попадут? Надо спасать, надо что-то делать, надо эвакуировать. Вот в этом тихий подвиг. Так я для себя его охарактеризовал. 

— Ты же не из Петербурга? 

— Нет (Антон Богданов родился в Кировске, Мурманской обл. — прим. Фильм Про).

— Но ты воспеваешь подвиг города-героя Ленинграда. 

— Да. 

— Когда как ты впервые понял для себя глубинное, твоё, значение слова «город-герой»?

— Когда деда нашли на Невском пятачке. Это было лет шесть назад. Мой другой дед, фронтовик, вернулся с войны. Я его очень люблю. Про него много говорил, образ его перенес в «Т-34» (в фильме Богданов сыграл Демьяна Волчка, снайпера-наводчика танка – прим. Фильм Про). Прямо вот постарался своего деда реинкарнировать. А второй дед был даже написан на Доске памяти у Вечного огня в городе Березники Пермского края. Но он был без вести пропавший. И его нашли буквально в это десятилетие.

Поисковый отряд на Невском пятачке отрыл огромную братскую могилу, в которой даже шинели не прогнили. Не сгнила бумажка в «патроне» (герметичный солдатский жетон-патрон с личными данными военнослужащего — прим. Фильм Про), шинель была цела, валенки целы. В общем, вскрыли жетон и нашли моего деда. И я думаю — обалдеть. Это что-то из области фантастики. Я понял, что дед боролся за Ленинград. Никакого отношения к Ленинграду не имели ни я, ни он. И я как-то понял, что надо отдать долг этому городу-герою.

Супруга у меня, кстати, из Ленинграда. Я поступал в Петербург на самом деле раньше, чем в Пермь. Я поехал поступать в Питерский институт. Как-то есть у меня какие-то взаимоотношения с этим городом.

— Получается, дед твой воевал-то за обитателей питомцев Ленинградского зоосада в том числе. И подвиг в том, что эти люди боролись за то, чтобы оставаться людьми. Потому что человеком тебя, наверное, делает все-таки не температура тела 36,6, и не пульс 90 ударов в минуту, а человеком тебя делает нечто большее. Например, забота о других. 

— Самопожертвование, наверное, здесь делает человеком. Но, с другой стороны, герой Вани Добронравова даёт почву для размышлений. Чтобы родители поговорили с детьми. Готов ли ты пойти на это? Сейчас нам чуть проще про это говорить.

— Я думаю, нам вообще не дано это до конца понять. И слава Богу, может быть. Тебе удалось собрать очень мощный каст на этот фильм. На этом проекте Юлия Пересильд, Вячеслав Копейкин, Иван Добронравов, Виктор Сухоруков, Стася Милославская. Такие мощные звезды откликнулись на проект. Что в них отозвалось?

— Сначала они все отказались от участия. Они меня ругают, спрашивают, зачем я вообще всем про это говорю? Я отвечаю — чтобы все знали [смеётся]. Виктор Иванович [Сухоруков] прочитал, Юля [Пересильд] прочитала, Стася [Милославская] прочитала. 

Кому-то показалось это всё очередной военной историей, кому-то просто что-то было не то. А я такой: «Так, подождите, ребят, я настолько верю в этот проект! Вы ошибаетесь». И где-то на премьере я встречаю Стасю, говорю: «Так, родная, иди сюда. А что это ты на пробы не идешь?» Она отвечает: «Антош, слушай, я не знаю, мне кажется, какая-то поверхностная история». А я в ответ рассказал Стасе историю сам, и она просто открыла рот от удивления.

И то же самое с Юлей было. Она вообще очень круто подходит к подготовке: изучила всё про реальную служительницу зоопарка Евдокию Дашину, свою героиню. Она сочла, что персонажа в сценарии мало и он не соответствует истории. Я её услышал. Сел перелопачивать линию Юли Пересильд, дописал несколько очень важных сцен, где она, собственно, проявляет материнскую заботу к бегемоту. Стало круто, с чем Юля и согласилась. 

То же самое было и у Виктора Ивановича, который сказал со всей его свойственной харизмой: «Антоша, вот ты меня оттуда вырежешь, и ничего фильм не потеряет». А я ответил, что не вырежу. Напишу такие сцены, чтобы вырезать невозможно было, сделаю героя хроникёром всех событий. Я действительно понял потом, что мне нужны прототипы. Плотно отработал с архивариусами современного Ленинградского зоопарка. Нашёл информацию, кто был зоотехником, кто был профессором. Я всем своим коллегам, партнёрам выслал и говорил, кто кого будет играть, чью историю изучать. Вот так и случился этот большой крутой состав.

— «Красавица» — это пятый полный метр твоей студии «Проспект Мира». Сейчас в работе шестой, и ещё один должен создаваться дебютантами на твоей студии. Всё-таки семь полных метров — это ещё молодая студия, но уже достаточно опытная. Поэтому пора уже у тебя спросить. Актёр, который идет в продюсеры и по-настоящему начинает снимать кино — много таких есть примеров: на слуху Бен Аффлек, Мэтт Дэймон, Брэд Питт. О таком пути, наверное, мечтают или боятся мечтать многие актёры, многие в этой профессии. Чего они боятся зря, а чего не зря?

— Слушай, это очень интересный вопрос. Зря не боятся адского труда, потому как это адский труд, честное слово. Дело в том, что иногда популярность и узнаваемое лицо мешают достичь быстрого ответа. Твоё творчество помогает открывать двери. Но зачастую это просто открывание двери. Ты приходишь, и за уважение к твоему творчеству тебя принимают очень высокие чины, принимают без разговоров особо, иногда без очереди принимают. Но зачастую это просто остаётся разговором.

То есть ты тратишь время, идёшь в надежде, что всё, приняли, на среду назначили, приходишь, рассказываешь, они говорят, что ты молодец. И всё — дальше воз и ныне там. Оказывается, вот этот заход без очереди, я извиняюсь, у нас это называется «по кентовской линии», — он вообще не работает.

А ещё, когда ты приходишь в Фонд Кино на питчинг защищаться, ты же на общих основаниях приходишь: там видят не Антона Богданова, а видят проект. И так и должно быть. Очень многие известные актёры думают, что могут позвонить продюсерам со своими идеями, и точно всё закрутится. Потом я где-то встречаюсь с такими актёрами и спрашиваю о судьбе проекта. И у них ничего не происходит. Потому ты всё равно должен доказать, что ты можешь. Быть игроком — это одно. Быть тренером — это другое. Не каждый игрок может стать тренером, и не каждый тренер хороший игрок в прошлом. Вот тут то же самое.

Продюсеры тебя встретят, чаем напоят, скажут, что классная идея, ты молодец, или там, ты отличница. И всё. Потому что дальше ты должен доказать, что ты не просто актёр, который пришел и напридумывал всякого.

Очень слабые сценарии зачастую у них, где напихано всё: от Росгвардии до инопланетян. Продюсер просто из уважения к тебе говорит, что, мол, подумает. После этого ждёшь, время тянется. Это мышеловка такая. Чтобы что-то произошло, надо самому доказывать дееспособность проекта. 

А чего боятся зря? Зря боятся начать всё с нуля. В этом нет ничего постыдного. Зря боятся, потому как надо будет именно начать с нуля. С самого нуля, с низов идти, и говорить «здравствуйте». И очень многие этого думают: «Ну, блин, это всё так неудобно, я же уже звезда».Слушай, я звездой пошёл учиться [режиссуре] к Лунгину. В 34 года начал обучение, 6 дней в неделю в мастерской. Будучи заваленный работой, я поставил на стоп все проекты и сказал, что мне надо идти учиться. Вот этого можно не бояться. В этом нет ничего постыдного.

— Есть ещё несколько таких начинаний, подобных твоему. Есть студия Do It Bro у Добронравовых, например. За кем ты следишь из таких актёрско-продюсерских «стартапов»? С кем ты по-дружески, может быть, толкаешься, конкурируешь?

— Ни за кем не слежу. Я вообще не смотрю ничего у конкурентов в период выхода или подготовки фильмов. Мне кажется, что у всех сделано лучше. Это вот моя особенность.Но я радуюсь успехам. Когда только вышел фильм «Август», я безумно радовался за коллег и тому, что есть хорошие сборы у фильма про Великую Отечественную войну, где и про подвиг — и даже с экшеном. То, за что когда-то немножко досталось «Т-34», где пытались рассказать про великий подвиг уже более современным языком блокбастера. Тогда немножко нашу картину некоторые похейтили, хотя сборы были прекрасные и народная любовь большая.

Я очень рад за Плетнёва Кирилла, у него очень хорошие работы, за Женю Стычкинау, у него вообще прекрасные режиссёрские работы. Дима Власкин молодец. Много крутых историй про актёров в режиссуре. Но многие на ранних этапах начинают отказываться от этой стези, потому что это тяжело.

— Ты же сейчас поедешь в тур с этим фильмом. Сколько будет городов? 

— Пять. Это всё региональные центры, чтобы привлекать зрителя в регионах. 

– Считаешь нужным, чтобы актёры ездили сами продвигать свои кино сегодня?

— Обязательно.

— Мне кажется, сегодня очень не хватает зрителям прямого контакта с создателями.

— Ты абсолютно прав. Я застал ту эпоху, богатую историю кинематографа нашего нулевых, когда любая премьера в регионах была очень пышной. Когда приезжали составом из трёх-четырёх артистов. Это был некий праздник.

Тогда продюсеры, возможно, понимали потребность в этом. Потом эта история канула в Лету, решили как-то все,  что не надо тратить деньги, в регионы ехать. А я был приверженцем этого и остаюсь. И у «Проспекта Мира» всегда есть региональные премьеры. Я всегда еду, даже в маленькие города. И в крупные города я еду сам. Если кто-то из артистов ко мне может присоединиться, я очень рад. Если нет, я лично приезжаю.

Это огромная отдача. Огромная. Люди безумно рады. Я вижу эти полные залы.Ты иногда не успеваешь сфотографироваться, но ты забегаешь в зал в Казани, в Красноярске, в Новосибирске, в Челябинске. Просишь поддержать и рассказать о фильме. 

И потом взрывается интернет, взрываются СМИ с благодарностями. Недорого стоит слетать в какой-то город, а отдача большая.

— Ты продюсируешь, ты режиссируешь. При этом двери тебе открывают ещё и потому, что ты актёр. Все знают Антона Богданова. Но как режиссёр ты пока доказываешь всем своё имя, как продюсер ты ещё пока доказываешь всем своё имя. Наверное, твой главный критик — твой внутренний голос. А вот чьим именно голосом он у тебя в этот момент в голове говорит?

— Мне кажется, голос деда — это такой для меня важный критик. Потому что, во-первых, он на небе. Каждый раз, когда я затеваю делать что-то не очень хорошее, я знаю, что там есть контроль сверху. И думаю, что лучше его не расстраивать и не делать ничего плохого.

С дедом ещё есть какой-то такой контакт внутренний, когда я начинаю трусить. Я начинаю понимать, что жизнь одна, и уже как бы и некогда трусить. 

Ты бы знал, как меня трясёт перед питчингами. На защите Фонде Кино, на Минкульте — меня трясёт. 

— Но у тебя образцовые защиты.

— Ты не представляешь, что со мной происходит. Я вспотевший выхожу. Но я говорю, я не сбиваюсь. Я куда-то отлетаю и не помню, как я защищаюсь. В этот момент я как-то внутренне нахожусь с дедом и прошу его: «Помоги сегодня». И голос у деда очень ласковый. Он был очень строгий со всеми, кроме меня, потому что он меня очень безумно любил.