«Удалось победить синдром самозванца, но не прокрастинацию»: большое интервью с Андреем Золотарёвым

Честно, я стараюсь пока что об этом не думать. Всё это так странно, потому что мы эту историю изначально затевали как маленькое кино между блокбастерами. И вдруг! — это что-то маленькое выстрелило как большое, или даже сильнее, чем большое. После большого зрительского успеха встал вопрос: надо бы делать вторую часть, но мы не хотим стоять на тех же рельсах. Не было желания придумывать историю по диснеевским канонам, где по сути то же самое, но погуще. Мы решились на продолжение, когда стало понятно, что мы можем делать в этой же вселенной другое кино — в ином жанре, с другим режиссёром, с персонажами второго плана из первого фильма. А вот с третьей частью было ещё сложнее... единственная интенция, которая позволяла психологически спокойно к этому подходить и надеяться на то, что это получится, это ощущение какой-то незавершенности: как авторы мы что-то не додали героям. И вот эта необходимость что-то выдать по заслугам, наверное, стала какой-то хорошей интенцией для того, чтобы закрывать эту историю.

Мы не специально плодим эти трагедии. Но что делать, если эти герои сами умирают, сами вот так себя ведут. Мы не специально это делаем. Героя мы не можем куда-то подтолкнуть, мы просто создаём обстоятельства, в которых он живёт. Так случилось с этими героями. У нас нет желания делать из этого какую-то жесть и рассказывать каждую новую серию, какие ужасные трагедии с ними происходят. Хочется просто пожить с этими персонажами, испытать что-то позитивное... это же вообще не про трагедии история. Но так устроена драматургия, что это всегда амплитуда между сильными переживаниями и огромной надеждой. Вот мы на горке, карабкаемся наверх, а вот уже падаем в небытие... но виднеется соломинка, и мы цепляемся за неё. Чем больше амплитуда, тем круче.

Да, есть авторы, которые с этим перебарщивают. Это перебарщивание связано с тем, что ты забываешь про амплитуду. Ты начинаешь горку делать как можно выше. Ты дошёл до одной вершины и думаешь "нет-нет, я могу ещё выше, сейчас я ещё больше жести нагоню!". И ты всё время поднимаешься наверх, забывая, что кино — это же синусоида.

Счастья мы им не дали всё-таки. Мы подарили им надежду на счастье, но не счастье. Мы вроде бы сделали вид, что папа головой понял, что нужно отпустить дочь и дать ей возможность заниматься тем, что она любит. Но давайте посмотрим правде в глаза. Ну, понял он это, но что он чувствует? А сердце его что говорит? Всё-таки, скорее всего, что-то совсем другое. Потому что, когда твоя дочь растёт... я это хорошо по своей вижу, она занимается фигурным катанием, и мне страшно до безумия, и ему тоже наверняка страшно. Наверное, вот это мы не раскрыли, не дорассказали. Это как раз та тема, которая есть в третьей части.

Честно, никак! (смеётся) Наоборот, какой-то навык из жизни можно использовать на бумаге. Обратно это никак не трансформируется. Это очень узкие законы жанра. Вообще в сценаристику приходят люди, которые классно рассказывают истории у костра в пионерлагере. Бывают же люди, которые невероятно насыщенные истории рассказывают так уныло, что все засыпают. И наоборот — кто-то пустейшую историю может так рассказать, что она всех безумно увлечёт. Вот эта возможность спокойно проецируется на сценаристику.

Вообще да, абсолютно неизвестный! Но после «Слова пацана» меня стали узнавать на улицах, началась такая странная фигня. Несколько раз люди подходили фотографироваться. Я не понимаю, как это работает, каким образом они меня вычисляют в толпе. Наверное, кто-то смотрел какой-то кружочек в Телеграме, где я и Жора Крыжовников что-то рассказывали... но, честно, не знаю.... либо они следят за моей судьбой очень внимательно (смеётся).

Во-первых, объём работы никак не связан с качеством материала, которое мы выдаём. Иногда мы делаем что-то очень долго, и это никто не смотрит. А порой ты делаешь что-то очень быстро, и это смотрят все.

Это просто ужасная фраза! Если тебе говорят: "старик, я бы так не смог" или "проделана большая работа", то это катастрофа! Значит, сразу надо понимать, что ты сделал что-то очень плохое. Профессионально меня раздражает, когда я вижу людей, которые говорят, что они с ребятами за три ночи что-то написали и пошли сразу снимать. Мне тогда хочется сказать им: "ребята, всё классно, правильно, что вы написали за три ночи, но не надо было сразу идти снимать". Надо было дать этому полежать, потом перечитать, поправить, и уже потом, может быть, идти снимать. Но в целом какой-то корреляции между объёмом работы и качеством того, что ты делаешь, почти нет.

Можете не верить, но я это понял ещё на сценарии. Меня эта история настолько увлекла, что я был абсолютно уверен, что она получится очень крутой. Естественно, мы не ожидали такого феноменального результата в плане объёмов смотрения, но в целом, что это будет невероятно круто, я рассказывал всем друзьям с самого начала. Иногда мне говорили, что посмотрели какую-то мою работу, а я в ответ такой "ребята, подождите, сейчас выйдет «Слово пацана», и это будет вообще разрыв невероятный!". Я понимал и знал это ещё до того, как Жора приступил к съёмкам.

Да, я их обожаю. Правда, очень их люблю. Даже антагонистов. Мне кажется, когда ты испытываешь какую-то неприязнь к какому-то персонажу, даже очень неприятному у тебя в тексте, ничего хорошего не получится. Это так не работает. Знаете, так бывает, когда фокус-группы зрителей просматривают кино и оценивают персонажей по баллам, и самый меньший балл всегда набирают антагонисты. Вот кто злой и неприятный для зрителей как будто хуже играет, хотя на самом деле это не так. Просто когда ты включаешься в кино, тебе подсознательно этот персонаж неприятен. Автор себе такого позволить не может. Мы должны и обязаны их любить. А если чувствуешь, что тебе этот персонаж не нравится, то вычёркивай его к чёртовой матери. Вычёркивай, переделывай, перепридумывай и начинай заново. Это твоя техническая проблема. Если тебе он неприятен, значит, ты его не понимаешь, значит, ты не можешь влезть к нему в голову и за него совершить те действия, которые он совершает. Злодей должен быть клёвым, даже больше, чем протагонист.

Это классика! (смеётся) Мне нравится, что в любой компании, вне зависимости интервью это или нет, через 15-20 минут после небольшого смол-тока, мне задают этот вопрос. Честно, я не знаю! Мы встречались с Жорой, обсуждали, набрасывали какие-то идеи... мы же изначально планировали три сезона. И мы знаем, в каком времени эти сезоны могут происходить, и примерно понимаем, что с этими героями происходит. Но мы не уверены, что хотим продолжать эту историю. И в ближайшее время мы её точно не будем продолжать.

Наверное, когда перечитал первые две серии. Мы сначала писали, писали, писали, существовали в таком гоне постоянном, а потом, когда мы подошли к третьей серии, Жора дал такое задание к следующему уроку — перечитать старые тетрадки. И я сажусь перечитывать и понимаю, как это классно сделано! Это прям... хорошо будет. Конечно, когда ты уже смотришь на экран, ты максимально себе это присваиваешь. Сейчас уже сложно отделить то, как я себе это представлял и то, как это сейчас реально существует на экране. Теперь кажется, что мы всё так и придумали с самого начала.

Жора. Он пришёл с этой идеей. Это ведь история про уникальное и парадоксальное время, когда люди уже были разделены на какие-то банды и воевали друг с другом, но... воевать было не за что. Все нищие, все оборванцы, ничего нет, бизнеса нет, денег ни у кого нет, и при этом они грызутся. Это такой странный отсыл к чему-то волчьему, животному, первобытному. Очень странное время.

Я был автором 50 проектов, пока не вышло «Слово пацана». Теперь я просто автор «Слова пацана». Я просто слышу, как меня представляют, когда я куда-то хожу: "ну, это автор «Слова пацана»". Всё остальное как бы в обнулении существует.

Не знаю. Я надеюсь, что... мои надежды связаны только с тем, что что-то будет. Очень не хочется остаться автором «Слова пацана». Всё-таки хочется что-то ещё себе вписать в копилочку. Сейчас я много чем занимаюсь. Свою компанию развиваю как продюсер. Мы с Алёной Акимовой сейчас медленно готовим несколько проектов, чтобы через пару лет всех победить. Сейчас мы очень основательно готовимся, делаем ряд блокбастеров разных жанров и надеемся, что потихонечку начнём себя показывать.

Честно, это всё лютая мистика! Всё, что меня интересует, это мистика и sci-fi. Это связано с детской любовью вообще ко всей фантастике в целом. Я до сих пор её не изжил. Я смотрю вообще всё про пришельцев, даже если это лютая чушь, я всё равно её скорее всего посмотрю. Просто в силу того, что меня невероятно волнует и интересует эта тема. Единственный способ делать что-то хорошо, это делать то, что тебе нравится. Будучи не только автором, но и зрителем в этой ситуации.

Они абсолютно точно существуют. Другой вопрос — возможно, форма их существования такова, что наш контакт с ними близок к невозможному. Ну, например, представьте, что вы дождевой червь, над вами летит самолёт, и вам нужно вступить с ним в контакт. Мне очень нравится наше русское слово «пришельцы». Оно такое русское. Мы — нация, полная надежд. У нас есть пришельцы — ОНИ ПРИДУТ К НАМ, НЕ МЫ, А ОНИ — то есть они уже где-то находятся и они уже как бы идут к нам. Чужие там на отстранении, а мы вот с караваем стоим и ждём, когда же они придут уже. Обожаю это слово.

Для некоторых мы на самолёте, для некоторых мы черви. Вселенная же бесконечна. Это как умственное упражнение: представь границу вселенной, потом зайди за эту стену и иди дальше. Она бесконечна, соответственно, вариации тоже бесконечны. Плюс ещё мультивселенные, в которые мы тоже верим.

Да, я во всё верю. Я вообще агностик в этом смысле. Я верю почти во всё. Просто я уверен, что существует всё, но пропорции, в которых мы себе это представляем, они всегда неверны. Что-то мы сильно занижаем, а что-то сильно завышаем. Но в целом существование всего, да.

Ты будешь смеяться, но это реально так! Это первый раз в моей жизни вообще так. Нет, я знал уже его прикол такой совместной работы после «Льда 2», но тут было всё так, как ты ты себе это представляешь. В теории это идеальное совместное написание сценария. Мы работаем в одном документе одновременно на двух клавиатурах. То есть я уже дохожу до конца реплики, а он в это время начинает править начало этой реплики. Или потом наоборот. Вот так это происходит. Это супер! Но главное, чтобы на другом конце провода сидел профессионал в этот момент. Потому что как только появляются некоторые претензии к стилю, то всё, это катастрофа! Так можно писать только в одно случае — если вы очень вработаны, если вы так пробовали и у вас это получается.

Лучше всего им владеет Роберт Гараев (прим. автор книги), который каждый раз говорил "нет, тут чушпан!" (смеётся) или "нет, тут вот такое слово, а тут вот такое".

Нехорошо, конечно, говорить об этом так, получается какое-то нытьё, но... мне кажется, был прекрасный проект «Вне себя», который как-то тихо прошёл, а это прям очень классная сценарная работа. Я горжусь ею. Я считаю, что это прям офигенный проект. Есть «Триггер», он тоже классный. А так, в общем, всё остальное, оно всё хорошо прошло. Я не могу сказать, что мне там… грех жаловаться! В общем, на самом деле всё нормально. Может быть, пройдёт время и кто-то вспомнит, что до «Слова пацана» было что-то ещё. Но пока так.

Ну, по-продюсерски — должны. Я читаю все комментарии, я захожу во всякие статьи, потом листаю вниз, и там комментарии — я вот всё время это читаю. Это очень вредно, никогда нельзя это делать. Но я не могу остановиться... вот это и кофе. И там всю дорогу: "ну, понятно, сейчас сделают второй сезон; да бахнут, конечно, что они там несут 'второго не будет'; да конечно сделают, все деньги хотят; ну ясно, сейчас на волне, потом полный метр". Эти люди в комментариях все решили за нас. Они всё знают, как нам надо делать. Дилемма только одна — нужно сделать как минимум лучше, а это очень сложно. Если мы не сможем лучше, мы лучше вообще ничего не сделаем. Мы лучше остановимся здесь и пойдём в другую сторону. Потому что проектов и идей много. Мы можем делать классную историю не только про пацанов в 89-м году. Иногда случаются интересные истории и про другое.

Главное, насколько сильно ты погрузился в тему. Задача автора на 5000% углубиться в тему и взять оттуда 100%. Есть такая болезнь неофита, когда ты только пришел в сценаристику, только начал что-то писать, набрал материал и думаешь: "ну, мне хватит, из этого я буду делать, мне больше не надо". Так не работает, хорошее кино так не сделать. Причём независимо, про что оно. Крах страны это или крах одной семьи, ты все равно должен погрузиться на 5000%. Должен всё изучить вокруг этого, найти миллион кейсов, из них выбрать три и делать кино. Нужно ресёрчить гораздо больше, чем ты реально делаешь.

Надводная, то есть видимая, это всегда ресёрч и первый драфт. А гигантская подводная часть — это 80%, где 40% ещё ресёрча и 40% сплошного переписывания. Ресёрч на самом деле достаточно лёгкий этап, не такой загруженный. Во-первых, это весело. Как правило, это связано ещё с тем — я обожаю это словосочетание Location Scout. Это когда тебя просто вывозят в какие-то классные места, ты берёшь интервью у каких-то интересных людей. Это, в общем-то, не совсем даже работа. Ты ездишь в своё удовольствие, изучаешь тему, которая тебе самому изначально интересна. Это кайф! Это очень здорово, это даже сложно работой назвать. Потом пишешь первый драфт, который на самом деле легко пишется при достаточном уровне ресёрча. Это очень быстрая, простая, лёгкая вещь. А вот потом начинается реальная работа, когда тебе нужно всё это скомпилировать каким-то образом, разобраться и выбрать, а что ты из этого будешь делать. Вот с этого момента начинается настоящая сценарная работа, когда ты берёшь и сто раз переписываешь всё, причём по разным причинам. Вот это и есть основная работа сценариста.

Так как у меня нет на смартфоне соцсетей и VPN (я криворукий, и не умею его устанавливать), у меня высвободилось большое количество времени. Обычно я захожу в соцсети раз в месяц с другого устройства. Жить стало немножко проще. Но вообще политика такая: я довольно спокойно к этому отношусь. Но я точно понимаю, что если бы такая штука ко мне попала в детстве, когда я не знал, чем себя занять, то я бы из смартфона не вылезал 24 часа в сутки. Я очень хорошо понимаю своих детей и вообще всех детей мира. Я их прекрасно понимаю. Ну, что с этим сделать? Это же правда безумно интересно. Информация — это безумно интересно, игры — это безумно интересно. Я не вырубаю телефон по время работы, мне не нужны особые условия для того, чтобы работать — писать я могу хоть в парке на лавочке (только не зимой), хоть в клубе при гремящей музыке.

Случайно. Я вообще закончил режиссёрский. А писать я начал только потому, что у нас не было сценарного отделения, и, как выяснилось, для того, чтобы быть режиссёром, надо что-то снимать. А чтобы что-то снимать, надо, чтобы это что-то было написано. И я просто вынужденно это сделал. Изначально у меня не было никакой мотивации писать. А дальше всё как-то покатилось, и я стал сценаристом в итоге. Только так. На самом деле, мне кажется, мой опыт не очень применим для тех, кто сейчас поступает. Очень большая разница между тем, как это происходило 20 лет назад, и как это происходит сейчас. Сегодня этот кинолифт, который несёт тебя к успеху, он просто пулей выстреливает. От момента, когда ты думаешь, "а не начать ли мне писать", и до момента, когда ты начинаешь получать сказочные гонорары, проходит один год. Это если ты толковый, талантливый автор, который поступил в какую-то правильную школу. Раньше это было... ну, 10 лет, и тебе должно было так сказочно повезти, такое количество случайных переменных должны были выпасть, чтобы это случилось. Не было никакого реального лифта, в который ты мог сесть и который тебя медленно, но куда-то там, трясясь, привёз бы.

Не только, этого мало. Дело не только в руках. Во-первых, всё-таки большая часть успеха — это... простите, очень странно прозвучит, но человек должен быть адекватный. Он может быть середнячок, но если он очень адекватный, психологически устойчивый, и понимает, что он является частью команды, что он играет всё-таки в хоккей, а не в теннис, и тем более не бьётся на татами с продюсерами... то это базовое понимание простых вещей может привести его к тому, что он может стать профессионалом. До какой-то определённой степени. После уже начинает решать талант, и вот тут уже что тебе выпало.

Во-первых, самый крутой способ, который почти всегда работает (или продюсер делает вид, что он меня услышал) — я говорю: "ребята, я придумал офигенный ход! но к сожалению, там придётся кое-что поменять сейчас, поэтому я прям вот сегодня, конечно, не сдам, но вот послезавтра всё будет. Это будет новый, чуть другой поворот, пришлось на серию назад откатиться". И дальше ты судорожно начинаешь думать "так, что тут надо менять, потому что вроде всё было нормально". И я не боюсь это говорить, потому что в нашем маленьком кинобизнесе мы все друг друга знаем в лицо, и в этом плане скрываться от всех, делать вид, что я не прокрастинирую, что я там каждый день что-то пишу — ну зачем? Надо честно и открыто сказать: "да, я тяну до последнего, но потом делаю — делаю же, в конечном итоге". Но попинать немножко надо. Во-вторых, есть вариант сказать, что ты заболел, но это такой школьный и скучный вариант. Потом... я помню, как я писал в соавторстве с одной девочкой сценарий, у которой каждый раз были какие-то уникальные способы, просто фантастические! Она говорила: "понимаешь, у меня кот залез на штору, она сорвалась, и он лапой случайно включил электрическую плиту и обжёгся, поэтому я сейчас еду с ними в ветеринарку". Феерические истории — очень интересные и очень оригинальные. У меня так не получается, я всё время по банальщине отмазываюсь.

Такого, наверное, не вспомню. Но мне хочется верить, что это происходит. Дело в том, что когда история воплощается, она становится как бы частью окружающей вселенной, и она уже не ты. И мне сложно себя с ней ассоциировать и думать, что я там что-то меняю. Но наверняка она что-то меняет, она и меня тоже поменяла в этот момент. Это вопрос про перемещение во времени. Как раз про то, что мы меняем, когда мы перемещаемся во времени; как будущее зависит от прошлого. Когда ты пишешь что-то, ты надеешься на то, что оно что-то поменяет, но когда ты находишься в той части будущего, где оно уже изменилось, для тебя это никак не меняется, потому что ты уже в контексте находишься

Наверное, удалось победить страх перед продюсерами. Удалось победить синдром самозванца. Удалось победить страх выступления перед аудиторией, потому что общение со студентами очень хорошо в этом помогает. То, что не удалось победить: не удалось победить прокрастинацию, никак. Зато я, наверное, пришёл к равновесию и понял, что это норма. Ну, окей, я кортизольный чувак, я пишу под воздействием стресса. Ну ладно, пусть будет так. Не удалось как-то структурировать свою работу — вообще, никак. Никак она не структурируется. Ну и, наверное, я так и не стал полноценным продюсером. Я имею в виду, что всё, что я делаю... у меня очень странный бизнес — мы берём деньги у платформы, снимаем на них кино для платформы, вкладываем те деньги, которые нам даёт платформа сверху и отдаём его обратно платформе. Это суперстранный бизнес. В этом плане я, конечно, мощнейший продюсер с отрицательным балансом (смеётся).